Автор: Тамара Зыкова, психолог-консультант, член НАПП
В прошлой статье я поднимала тему влияния психологической травмы на развивающийся мозг. Разбирала механизмы: как хронический стресс меняет архитектуру нейронных связей, почему тело вдруг реагирует на безобидные стимулы так, будто это угроза, и каким образом ранняя депривация подрывает способность к эмпатии. Это был взгляд сверху, общая картина.
А теперь, хочу показать вам конкретный случай.
Реальная история из практики детского психиатра Брюса Перри, случай Лоры.
Девочка попала к доктору Перри в три года. Её не били и ненасиловали. Случилось кое-что другое. Её просто не замечали. И этого, как выяснилось, хватило с лихвой.
«Достаточно хорошая мать».
Когда комиссия зашла в квартиру, они увидели порядок. Еда, игрушки, чистые пелёнки. Мать Лоры не пила, не била дочь, не оставляла голодной. Кормила, купала, укладывала спать всё исправно. Вот только она никогда не улыбалась. Не сюсюкала, не брала на руки просто так. Она выполняла функции и всё.
Лора не знала насилия. Она знала кое-что другое. И это другое пустота.
Есть концепция Дональда Винникотта «достаточно хорошая мать». Смысл простой до гениальности: ребёнку не нужен идеал. Ему нужен взрослый, который достаточно часто откликается на его сигналы. Ровно столько, чтобы возникло базовое доверие к миру. Если отклика нет, то мир теряет смысл полностью.
Мать Лоры была педантична до крайности. Кормила строго по часам, а не когда ребёнок плакал от голода. На руки не брала потому что «нечего баловать». С младенцем не разговаривала так как «он всё равно не понимает». Она заботилась о биологическом выживании дочери. А психологическое игнорировала напрочь.
Что происходит с мозгом младенца в такой ситуации? Разницы между этой матерью и пустой комнатой практически нет. Нет лица и зеркальные нейроны молчат. Нет голоса и слуховая кора недополучает стимуляцию. Нет прикосновений и система привязанности не запускается. Ребёнок сыт, согрет. Но мозг голодает очень сильно.
Как Лора оказалась у доктора Перри.
В три года. Лора попадает в детский сад. Воспитательница забила тревогу почти сразу. Девочка не играла с другими детьми. Не плакала, когда падала. Не звала на помощь, если что-то не получалось. Она сидела в углу, раскачиваясь монотонно, ритмично и смотрела в одну точку. Взгляд отсутствующий и тихий.
Сад попытался достучаться. Не вышло. Обратились к специалистам. Так Лора попала к Брюсу Перри. Он к тому моменту повидал разное, такое как насилие, голод, изоляция, дети после настоящих кошмаров. Но случай Лоры стоял особняком. В нём не было явного врага. Никто не делал девочке больно. Больно делало отсутствие.
Нейробиология пустоты.
Хочу немного рассказать что вообще творится с мозгом, когда стимуляции нет.
Ствол. Гипоактивация. Угрозы нет, но нет и интереса. Система реагирования потихоньку засыпает. Снаружи вялость, никакого исследовательского поведения, взгляд тусклый. Взрослые кивают: «спокойный ребёнок, удобный». А на деле отключилась базовая система «подойди и изучи». Просто вырубилась.
Лимбическая система. Растёт криво. Привязанность не формируется привязываться-то не к кому. Центры удовольствия и социального вознаграждения простаивают без дела. У Лоры не было опыта, что другой человек может быть источником радости или утешения. Люди вокруг что мебель. Ходят, шумят, иногда дают поесть. Но эмоционально нет.
Кора. Левая лобная доля речь, социальное взаимодействие развивается с задержкой. Связи между префронтальной корой и лимбической системой слабые. Во взрослой жизни это аукнется. Лоре будет трудно понимать собственные эмоции, давать им названия, управлять ими. Алекситимия, неспособность к близости, чувство пустоты внутри классический портрет человека, пережившего раннюю эмоциональную депривацию.
Раскачивания и что за ними стоит.
Про раскачивания хочется сказать отдельно. Лора могла раскачиваться часами. Со стороны как будто аутизм, задержка развития, что-то такое. Доктор Перри видел иначе.
Раскачивание это самостимуляция. Мозг пытается сам достучаться до стволовых структур, до которых не достучалась мать. Ритм успокаивает. Создаёт хоть какую-то предсказуемость. Заменяет материнское укачивание, которого не было. Лорин мозг нашёл единственный доступный способ утешиться. Других-то не дали.
Кстати, похожее происходит в домах малютки. Воспитатели физически не успевают носить всех на руках, и дети раскачиваются сами, бьются головой о кроватку, сосут пальцы до кровавых ран. Это не патология в привычном смысле. Это адаптация. Мозг выживает с теми ресурсами, что есть. И, надо признать, выживает изобретательно.
Терапия Лоры.
Случай Лоры один из самых трудных у Перри. У большинства травмированных детей хоть какая-то привязанность была — пусть кривая, пусть разрушенная позже, но был к кому-то опыт тепла, а у Лоры нет. Никакого. Вообще. Ей предстояло не восстановить то, что сломалось, а построить с нуля. То, что у здоровых детей появляется само собой в первые месяцы жизни. Задача, мягко говоря, непростая.
Сенсорная диета. Первые недели просто тактильный контакт. Держать за руку, гладить по спине, качать на качелях, заворачивать в тяжёлые одеяла. Всё, что говорит телу: ты есть, у тебя есть границы, мир можно ощутить. Буквально кожей.
Предсказуемый взрослый. Один терапевт, одно время, одни ритуалы. Повторяемость. Мозгу Лоры нужно было выучить простую вещь: человек приходит, не исчезает, он тёплый. Работа на уровне лимбической системы долгая, монотонная, без быстрых эффектов. Но без неё никак.
Эмоциональная азбука. Лора не знала названий чувств. Не отличала злость от грусти, страх от усталости. С ней работали по карточкам с лицами, проигрывали эмоции в играх, называли вслух то, что она, вероятно, испытывала. Медленно, по кусочкам, строился мост между ощущениями в теле и их осознанием. У здоровых детей этот мост возникает сам собой в первые два года жизни. Здесь его пришлось строить вручную.
Другие дети. Прошло почти два года терапии, прежде чем Лора начала замечать сверстников. Сначала просто сидела рядом. Потом копировала их действия. Потом включилась в игру. Это был прорыв. Самый настоящий. Социальный мозг, который спал годами, проснулся.
Прошло время и Лора выросла. Душой компании не стала, потому что депривация оставляет след навсегда. Ей до сих пор трудно с лёту считывать чужие эмоции. Она устаёт от долгого общения. Ей нужно больше времени в одиночестве, чем обычному человеку.
Но, она может быть в отношениях. Может доверять. Может попросить помощи и не отшатнуться, когда её дают. Может смотреть в глаза. И может назвать словами то, что чувствует. А это, если вдуматься, настоящее чудо. Для человека, которого в младенчестве никто ни разу не назвал по имени с нежностью.
Случаем Лоры мне хочется сказать, что травма это не всегда физический удар. Иногда это отсутствие прикосновения.
В прошлой статье я поднимала тему влияния психологической травмы на развивающийся мозг. Разбирала механизмы: как хронический стресс меняет архитектуру нейронных связей, почему тело вдруг реагирует на безобидные стимулы так, будто это угроза, и каким образом ранняя депривация подрывает способность к эмпатии. Это был взгляд сверху, общая картина.
А теперь, хочу показать вам конкретный случай.
Реальная история из практики детского психиатра Брюса Перри, случай Лоры.
Девочка попала к доктору Перри в три года. Её не били и ненасиловали. Случилось кое-что другое. Её просто не замечали. И этого, как выяснилось, хватило с лихвой.
«Достаточно хорошая мать».
Когда комиссия зашла в квартиру, они увидели порядок. Еда, игрушки, чистые пелёнки. Мать Лоры не пила, не била дочь, не оставляла голодной. Кормила, купала, укладывала спать всё исправно. Вот только она никогда не улыбалась. Не сюсюкала, не брала на руки просто так. Она выполняла функции и всё.
Лора не знала насилия. Она знала кое-что другое. И это другое пустота.
Есть концепция Дональда Винникотта «достаточно хорошая мать». Смысл простой до гениальности: ребёнку не нужен идеал. Ему нужен взрослый, который достаточно часто откликается на его сигналы. Ровно столько, чтобы возникло базовое доверие к миру. Если отклика нет, то мир теряет смысл полностью.
Мать Лоры была педантична до крайности. Кормила строго по часам, а не когда ребёнок плакал от голода. На руки не брала потому что «нечего баловать». С младенцем не разговаривала так как «он всё равно не понимает». Она заботилась о биологическом выживании дочери. А психологическое игнорировала напрочь.
Что происходит с мозгом младенца в такой ситуации? Разницы между этой матерью и пустой комнатой практически нет. Нет лица и зеркальные нейроны молчат. Нет голоса и слуховая кора недополучает стимуляцию. Нет прикосновений и система привязанности не запускается. Ребёнок сыт, согрет. Но мозг голодает очень сильно.
Как Лора оказалась у доктора Перри.
В три года. Лора попадает в детский сад. Воспитательница забила тревогу почти сразу. Девочка не играла с другими детьми. Не плакала, когда падала. Не звала на помощь, если что-то не получалось. Она сидела в углу, раскачиваясь монотонно, ритмично и смотрела в одну точку. Взгляд отсутствующий и тихий.
Сад попытался достучаться. Не вышло. Обратились к специалистам. Так Лора попала к Брюсу Перри. Он к тому моменту повидал разное, такое как насилие, голод, изоляция, дети после настоящих кошмаров. Но случай Лоры стоял особняком. В нём не было явного врага. Никто не делал девочке больно. Больно делало отсутствие.
Нейробиология пустоты.
Хочу немного рассказать что вообще творится с мозгом, когда стимуляции нет.
Ствол. Гипоактивация. Угрозы нет, но нет и интереса. Система реагирования потихоньку засыпает. Снаружи вялость, никакого исследовательского поведения, взгляд тусклый. Взрослые кивают: «спокойный ребёнок, удобный». А на деле отключилась базовая система «подойди и изучи». Просто вырубилась.
Лимбическая система. Растёт криво. Привязанность не формируется привязываться-то не к кому. Центры удовольствия и социального вознаграждения простаивают без дела. У Лоры не было опыта, что другой человек может быть источником радости или утешения. Люди вокруг что мебель. Ходят, шумят, иногда дают поесть. Но эмоционально нет.
Кора. Левая лобная доля речь, социальное взаимодействие развивается с задержкой. Связи между префронтальной корой и лимбической системой слабые. Во взрослой жизни это аукнется. Лоре будет трудно понимать собственные эмоции, давать им названия, управлять ими. Алекситимия, неспособность к близости, чувство пустоты внутри классический портрет человека, пережившего раннюю эмоциональную депривацию.
Раскачивания и что за ними стоит.
Про раскачивания хочется сказать отдельно. Лора могла раскачиваться часами. Со стороны как будто аутизм, задержка развития, что-то такое. Доктор Перри видел иначе.
Раскачивание это самостимуляция. Мозг пытается сам достучаться до стволовых структур, до которых не достучалась мать. Ритм успокаивает. Создаёт хоть какую-то предсказуемость. Заменяет материнское укачивание, которого не было. Лорин мозг нашёл единственный доступный способ утешиться. Других-то не дали.
Кстати, похожее происходит в домах малютки. Воспитатели физически не успевают носить всех на руках, и дети раскачиваются сами, бьются головой о кроватку, сосут пальцы до кровавых ран. Это не патология в привычном смысле. Это адаптация. Мозг выживает с теми ресурсами, что есть. И, надо признать, выживает изобретательно.
Терапия Лоры.
Случай Лоры один из самых трудных у Перри. У большинства травмированных детей хоть какая-то привязанность была — пусть кривая, пусть разрушенная позже, но был к кому-то опыт тепла, а у Лоры нет. Никакого. Вообще. Ей предстояло не восстановить то, что сломалось, а построить с нуля. То, что у здоровых детей появляется само собой в первые месяцы жизни. Задача, мягко говоря, непростая.
Сенсорная диета. Первые недели просто тактильный контакт. Держать за руку, гладить по спине, качать на качелях, заворачивать в тяжёлые одеяла. Всё, что говорит телу: ты есть, у тебя есть границы, мир можно ощутить. Буквально кожей.
Предсказуемый взрослый. Один терапевт, одно время, одни ритуалы. Повторяемость. Мозгу Лоры нужно было выучить простую вещь: человек приходит, не исчезает, он тёплый. Работа на уровне лимбической системы долгая, монотонная, без быстрых эффектов. Но без неё никак.
Эмоциональная азбука. Лора не знала названий чувств. Не отличала злость от грусти, страх от усталости. С ней работали по карточкам с лицами, проигрывали эмоции в играх, называли вслух то, что она, вероятно, испытывала. Медленно, по кусочкам, строился мост между ощущениями в теле и их осознанием. У здоровых детей этот мост возникает сам собой в первые два года жизни. Здесь его пришлось строить вручную.
Другие дети. Прошло почти два года терапии, прежде чем Лора начала замечать сверстников. Сначала просто сидела рядом. Потом копировала их действия. Потом включилась в игру. Это был прорыв. Самый настоящий. Социальный мозг, который спал годами, проснулся.
Прошло время и Лора выросла. Душой компании не стала, потому что депривация оставляет след навсегда. Ей до сих пор трудно с лёту считывать чужие эмоции. Она устаёт от долгого общения. Ей нужно больше времени в одиночестве, чем обычному человеку.
Но, она может быть в отношениях. Может доверять. Может попросить помощи и не отшатнуться, когда её дают. Может смотреть в глаза. И может назвать словами то, что чувствует. А это, если вдуматься, настоящее чудо. Для человека, которого в младенчестве никто ни разу не назвал по имени с нежностью.
Случаем Лоры мне хочется сказать, что травма это не всегда физический удар. Иногда это отсутствие прикосновения.